Один рассказ порождал другой, и каждый требовал добавочного пива. Даже сонные глаза Леройда начали проясняться, и он облегчил свой дух, рассказав длинную историю, в которой фигурировали и переплетались между собой: экскурсия к Мальгемской гавани, девушка из Петлёй Бригта, кули, сам Леройд и пара бутылок.

— Вот так-то я и разрубил ему голову от подбородка до волос, и ему из-за этого пришлось целый месяц проваляться, — задумчиво сказал Леройд в заключение.

Мельваней очнулся от мечтаний (он лежал) и помахивал ногами в воздухе.

— Ты настоящий мужчина, Леройд, — критически произнёс он. — Но ты дрался только с людьми, а это может повторяться каждый день; вот я, так, поборолся с привидением, а это — случай далеко не обыкновенный.

— Ну-ну! — протянул Орзирис и бросил в него пробку. — Поднимайся-ка и убирайся домой со своими приключениями. Это ли ещё не враньё? Уж это такое враньё, какого, кажется, мы ещё не слыхали.

— Истинная правда, — ответил Мельваней. Он протянул свою огромную руку и схватил Орзириса за воротник. — Что теперь скажешь, сынок? Будешь мешать мне говорить в другой раз? — И, подчёркивая значение своего вопроса, он тряхнул его.

— Нет, но я сделаю кое-что другое, — ответил Орзирис, изогнулся, схватил трубку Мельванея и, держа её далеко от себя, прибавил: — Если ты не отпустишь меня, я швырну её через ров.

— Ах ты, шельма, разбойник! Только её одну я и люблю! Обращайся с ней нежно, не то я швырну тебя самого. Если эта трубка разобьётся… Ах! Отдайте её мне, сэр!

Орзирис передал мне сокровище Мельванея. Трубка была сделана из прекрасной глины и блестела, как чёрный шар на выборах. Я почтительно взял её, но остался твёрд.